В пору расцвета фольклористики ученые отправлялись в незнакомые края на поиски живой веры в фейри. Иногда им попадался хороший рассказчик, иногда нет. А вокруг тем временем происходит немало всякого – на первый взгляд, к делу не относящегося. Девочка видит на дороге гребень, нагибается поднять - и получает от матери строгий нагоняй. Приезжему неоткуда знать, что баньши порой оставляет свой гребень на дороге, а за поднявшим его явится в дом – и стены содрогнутся (Lysaght 1986: 180). Двое мальчишек высовываются из-за изгороди, где человек работает в огороде, и кричат: «Дик, ты где-е?» – и, пригнувшись, испаряются. Приезжий не слышал истории о том, как этот незадачливый мужчина однажды ночью браконьерствовал с приятелем – оба поймали нечто извивающееся и бьющеся в мешке. Как прошли они уже полсклона – один фейри окликнул другого, и побросали мужчины свои мешки, и кинулись наутек. (Bowker 1883: 73–6). Один возчик спрашивает другого, как у того со временем, и слышит в ответ: «да ничего, тянется потихоньку – как жбан Сокспитча». А приезжему неоткуда знать, что фейри подарили старому Сокспитчу бочонок, из которого лилось доброе и неиссякаемое пиво – пока однажды любопытная служанка не заглянула внутрь: с тех пор доставались оттуда только пыль да паутина. (Croker 1825–8: 3.vii).
Иначе говоря, ученому предания о фейри нужно рассказать – если, конечно, найдется желающий их передать. Обычные же люди узнают о фейри тогда же и так же, как узнают о жизни вообще.
В 1960-е Шейла Сент-Клэр беседовала с одной женщиной в Морнских горах, а на соседнем поле маленькая внучка играла с палочкой и камнем – «пока бабушка вдруг не вскрикнула в ужасе: она поняла, что девочка отломила прут от боярышника. Пробормотав извинения, хозяйка вышла и скрылась через задний двор. Оттуда она пересекла поле и подошла к внучке. Забрала прут у нее из рук и полотняной лентой бережно примотала его обратно к дереву. При этом, как я видела, она говорила что-то вслух, но слов расслышать я не смогла. Потом она трижды обвела ребенка вокруг дерева и как следует шлепнула по пухлым ножкам – и девочка с плачем убежала в коровник» (St. Clair 1994: 164). Никаких пояснений насчет боярышника фейри тут не требовалось — разве что фольклористу. Да и тому их порой не дождаться. Эдди Ленихан знавал многих старых фермеров, у которых в отвороте куртки всегда торчал ряд булавок; спросишь зачем — пробурчат что-нибудь про занозы, которые ими удобно вытаскивать. Может, и так; но булавки железные, а железо оберегает и от опасности иного рода. «Встретить сегодня человека, который все еще хранит унаследованное знание о мире фейри, – странное переживание, – пишет Маргарет Киллип с острова Мэн. – Истинно верующие, если их можно так назвать – ведь сознательно они себя таковыми никогда не считают, – не нуждаются в слушателях. Более того, они владеют знанием, которое, быть может, никому и никогда не откроют. Куда вероятнее, что они станут его таить. Но если ненароком проскользнет намек на близкое знакомство со сверхьестественным, слушающий испытает странное чувство – будто ему на миг показали страну, о которой он слышал, но которую до сих пор не представлял себе живой и осязаемой» (Killip 1975: 28). Приезжему серые холмы и тихая долина кажутся безлюдными. Местные знают лучше.
Вот бузина, которую трогать нельзя, — с тех самых пор, как один фермер обрубил ее, а ночью повесился в сарае. Вот заводь, где sleih veggey болтают ногами в воде, а вот тропа, которую они протоптали к воротам фермы; у воротных столбов видели что-то высокое, и скотина пугается. Дальше, в поле, — два каменных кургана, и в каждом свой бугган; есть тропа к Клахин-и-Фоар, где слышны тяжелые шаги. Есть река, из которой выходит пастись тарру-ушти, водяной бык, а у берегов ее раздается отзвук музыки – такой ясной, что человек, знавший толк в созвучиях, успел нацарапать ноты речной галькой на камне, прежде чем звуки растаяли (Gill 1932: 259–66).
В столь густонаселенной местности разумно было знать кое-что о соседях. Для того предания о фейри и существуют: они развлекают, но заодно и наставляют. Рассказ кончается словами: «Вот видишь, всегда надо…» – или: «Вот видишь, никогда не надо…». Понимание сверхъестественного приходит к людям так же, как знание слов, — путем безотчетного усвоения.
Да и сам объем значений слова «фейри» усваивался из опыта, а не из словарного определения. Известно, что в среднеанглийский оно пришло из старофранцузского faierie, но французское слово обозначало не разряд существ, а особого рода переживание: в нём слышится присутствие рока, и оттуда оттенок смещается к общему ощущению зачарованности (Williams 1991). Так что прежде чем стать именем, «фейри» было способом описать силу эльфов, паков, турсов и прочих существ, которых лучше было не называть прямо. И, указывая на них — пусть и обиняками, — слово исподволь создавало им репутацию: кто они и на что способны.
Назвать фейри – значит вызвать их к существованию. Оттого люди так следили за своей речью. В ирландском насчитывалось больше двадцати способов помянуть sí, ши (Ó hEochaidh 1977: 26–7); мэнская форма того же слова, shee, и вовсе исчезла из языка, уступив место всевозможным аллегориям; в валлийском прежние обозначения вытеснились общим y tylwyth teg, «прекрасный народ», — оборот этот звучит как подражание английскому fairy и вошёл в обиход примерно тогда же. Пожалуй, лучше было и вовсе не говорить о фейри — только признавать их присутствие мелкими знаками почтения и добрососедства. Но и эти знаки сами по себе говорили немало о природе существ, которых так старательно не называли. Они тоже вошли в состав знания о фейри.
Возьмем такого верующего, как Маунси Спенс с острова Йелл: в 187–е он возвращался домой с уловом. Проходя мимо большого серого камня, он вдруг почувствовал резкую боль в лодыжке. Дошел домой, сварил из рыбы похлебку, а потом вернулся и вылил ее вокруг камня. Люди спрашивали, что он делает, и он обьяснял: фейри ударили его за то, что рыбы им не досталось (Bruford et al. 1977–8: 203–4). Он вернулся к камню потому, что в камне жили фейри, — верно; но не вернись он с миской похлебки, никаких фейри бы и не было – по крайней мере, не было бы соприкосновения с ними в пространстве мифа. Обряд удостоверяет то, ради чего совершается. Когда мы видим, что трасса N18 из Лимерика в Эннис делает крюк, огибая боярышник фейри, мы отдаем должное осведомленности Эдди Ленинхана, добивавшегося, чтобы дерево сохранили, и благоразумию окружного инженера, понимавшего, чем грозит порубка. Изгиб дороги у Латуна — громадное сооружение современной инженерии — стал своего рода памятником: он вычерчивает контур Страны фейри по ландшафту графства Клэр.
Большинству людей кажется, что любая определенность – пусть и злокозненная – лучше смутного Неведомого. Оттого обряды часто выходят шумными и опасными. Набить соломины порохом, поджечь и бросать корове на спину — способ, прямо скажем, не располагающий корову к душевному покою; но он был вполне осмыслен, если скотина оказалась trowshot — подстрелена, то есть, стрелами злокозненных троу. Шетландский фермер, паливший этими хлопушками с криком «Прочь, окаянные, прочь!», по крайней мере дал имя своим страхам и хоть что-то с ними сделал (Bruford 1991: 133).
В традиционном сообществе уметь обходиться с фейри было не менее важно, чем рассказывать о них истории. И как были люди, преуспевшие в рассказах, так были и знатоки дела, выступающие когда с той стороны приходили болезни и невезения. В Ирландии, где их звали лекарями фейри (fairy doctors), традиция дожила до прошлого столетия; тем же занимались и в Хайленде, и на Северных островах. Подобные мастера были в Англии и Уэльсе, но там ремесло угасло после XVI века — вслед за переменой представлений о могуществе фейри (Davies 2003: 182–5).
Величайшей из ирландских лекарей фейри была Бидди Эрли (?1798–1874) из Фикла в графстве Клэр. О ее жизни известно немного — в том смысле, в каком понимает «известно» биограф. Когда Йейтс услышал о ней, через двадцать лет после её смерти, она уже наполовину стала мифом, и с тех пор этот процесс не ослабевал (Schmitz 1977; Ryan 1978; Lenihan 1987). Эта Бидди Эрли безошибочно знает все о тех, кто приходит к ней за помощью: их дома, их беды, даже то, что они говорили по дороге к ее хижине. Она распознает в чем у них нелады с фейри, и дает средство – или предупреждает, что средства нет. И хотя она долго враждовала с местным духовенством, выходит она чем-то вроде народной святой, раздающей понимание и исцеление в равной мере. Как это не похоже на такую лекарку, как Молл Кэрролл из Баллинина в графстве Корк – ей не посчастливилось: ее описали современники, да еще и недоброжелательные (Bennett 1869: 372–5). Но Бидди, которую взлелеяло потомство, — образец того, каким лекарю фейри следует быть: человеком, способным из образов Волшебной страны сложить убедительный рассказ о несчастье и способным дать пришедшему хотя бы возможность что-то предпринять.
Вовремя рассказанная история могла понадобиться не ради частного случая, а чтобы сгладить общинную жизнь. Трудно вообразить, как складывались отношения в маленькой деревне или на острове, где никому не деться друг от друга. Иногда фейри подсказывали выход из положения — общее молчаливое согласие считать, что кое-чего попросту не случалось. На острове Бьют Финуэлл Хайндман каждые несколько месяцев уходила от мужа и семьи и возвращалась наутро с усталыми глазами и в измятой одежде. Молчаливо принималось, что время она проводила с фейри, а не с земным спутником; правда, дело было в 1650-е, и кончилось тем, что её привлекли за ведьмовство (Henderson and Cowan 2001: 213). Впрочем, убийства уничтожают терпение. На Оркнейских островах в 1624 году Джеймс Хьюстон лишился внука; убитой горем матери он сказал, что «мальца забрали фейри» – принять подобное было бы слишком, и Хьюстона судили за убийство (Dalyell 1834: 539).
Фейри объясняли многое. Для некоторых они становились всеобъемлющим и неопровержимым объяснением, свойственном помешательству. Вообразите хижину старой Бетти Гриффит на Англси, какой она была в 1840 году. Очаг почти погас, пол голый. В углу, где полагалось бы стоять кровати, громоздится спутанная баррикада из дрока, а за ней съежилась Бетти. «Это tylwyth teg; они меня в покое не оставят, сидят вон там, корчат мне рожи, всё норовят подобраться… Встану — усядутся на стол; молоко у меня квасят, чай проливают; а в постели и вовсе покоя нет — обступят кругом и насмехаются». Только дрок их и удерживал (Stanley 1872: 256). Был ещё Мартин Роланд, живший у болота неподалёку от Горта в Голуэе. Незадолго до смерти он признался Йейтсу, что не может спать по ночам: те, другие, кричат на него. Они сидели на дымоходе — пока он не разобрал дымоход. Тогда они стали донимать его музыкой — и он раздобыл дудку и дудел в неё, без всякого лада, целыми днями, и этим их заглушал. Йейтс расспросил о нём соседей, и те сказали: да, всё это у него в голове, но в молодости он видел то, что и вправду было (Yeats 1902: 195–8). В Бетти и Мартине мы узнаём то, что сегодня назвали бы параноидной шизофренией, – фейри для нее оказались естественным ликом. Все ведь знали, что они невидимы, вездесущи и слышат все сказанное. Суть безумия была не в самих верованиях, а в выходе за пределы той грани, которую общество считало допустимой.
Когда обычные люди подозревали присутствие фейри, основания их были куда более практическими. 1889 год: двое подростков идут домой в Клендру, на западном побережье Донегола. Проходя мимо серого камня, они слышат скрипку — игра дивная, ни один человек и вполовину так не сыграет. Чарли пускается в пляс и понять не может, как остановиться, — хоть до смерти запляшись. Всякий раз, как Пэдди зовёт его спуститься, он выдыхает: «Не могу!» Тогда Пэдди со всех ног бежит к ближайшему дому за помощью; хозяйку зовут Пегги Манус, и она объясняет: Чарли должен поблагодарить скрипача, иначе пропляшет до восхода, а потом его заберут в крепость на холме. Чарли делает, как велено, — и пляска отпускает его. Вечером мальчики приходят к Пегги и просят рассказать им о фейри. «Она дала каждому по два куска торфа, велела сесть на них — и обещала научить, что делать, если мы с ними встретимся». И рассказывает им о старых развалинах на холме, где живут фейри, и о том, какие несчастья постигли фермера, поскупившегося выставить им на Самайн горшок картошки и полный, с краями, жбан молока. После пережитого спорить с ней мальчикам не хочется. На следующий вечер оба идут в другой дом, где слушают длинную, полную чудес повесть — «Тяжёлая Поступь и Легкая Нога». Эта повесть, хоть и рассказана отменно, воспринимается ими совсем иначе. На обратном пути Пэдди шепчет Чарли: «Зря я не пошёл к Пегги. Её история мне милее отцовской. У Пегги — правдивые, а то, что рассказал отец, правдой быть не может» (Gallagher 1939: 51–4).
Люди, привычные к письменному слову, приняли бы и то и другое за сущий вздор — либо поверили бы в сказания о фейри чересчур буквально. Наш современный уклад ума просто не способен вместить в себя воплощенную метафору. Вот, к примеру, рабочий из Деррикила, что в графстве Голуэй: он трудится на износ, выкладываясь без остатка. Товарищи по работе им недовольны: надрываясь так, он отбирает работу у других, которым она, может, нужнее; да и силой своей он слишком уж красуется, а такого выставления напоказ в общине не одобряют. Но говорят они не так. Ему твердят: будешь так яростно работать на глазах у всех — фейри обязательно прослышат. А этого нужно беречься: фейри охочи до молодых и сильных. И если парень потом умирает, общее мнение едино — его за забрали фейри. (Gregory 1920: 1.171; ср. Yeats 1993: 165).
Говоря о фейри, люди подчас говорят о другом — о том, что Анджела Бурк называет виртуальной реальностью (Bourke 1996). В иных обстоятельствах мы это прекрасно понимаем. Джон Локк не раз приводил в пример подменыша, чтобы показать, как нечто может иметь человеческий облик, не имея человеческого разума, — и никому не приходит в голову спросить, полагал ли автор «Опыта о человеческом разумении», что настоящие фейри и впрямь подкладывают подмену в материнскую колыбель (Yolton 1993: 36). А теперь возьмем – из совсем иной общественной среды – историю норфолкского пахаря, который в конце каждой борозды находил по шиллингу: дар от фейри. Пахарь отлично знает, как обманчиво серебро фейри, но шиллинги на вид вполне добротные, и он идёт в деревню их потратить. Один лавочник спрашивает, откуда деньги, потом другой, и вот уже судачит вся деревня. Он помалкивает — знает ведь, что дары фейри иссякают, едва о них расскажешь; а в итоге никто не берёт у него денег, подозревая худшее. Хозяин, услышав об этом, вызывает его объясниться, откуда шиллинги, — и он снова молчит. Лишь когда его увольняют за воровство, дерзость и что похуже, он говорит, откуда брались деньги, — и после этого их больше нет (Emerson 1895).
Перед нами традиционный сюжет, до последнего поворота вписывающийся в классический указатель мотивов, однако по сути своей это глубокое исследование природы денег. Фейри лишают свое серебро ценности не стандартным превращением в листья, а тем, что отдают его человеку, не способному обменять его на товар: общество отказывается признавать его права на эти средства. Кто-то из жителей той норфолкской деревни всерьёз осмыслял экономические механизмы — но выбрал именно фольклорную форму, чтобы донести свою идею.
Фейри интересны прежде всего тем, что разговор о них позволяет затронуть множество других тем. Это верно и для фейри, о которых говорят на полном серьезе – вроде тех, что, по словам Майкла Клири, забрали его жену, – и для тех, которых не не воспринимают всерьез.
Норфолк был родиной хайтеров (hyters), известных также как highty, hikey или ikry sprites: этакие детские пугала, что таятся в глухих местах и хватают тебя, если засидишься на улице дотемна (Rabuzzi 1984). Никакого настоящего, взрослого предания о них не существовало; они принадлежали к обширному разряду «явно назидательных фигур… едва ли способных напугать кого-то старше восьми лет» (Briggs 1980: 145). И всё же они тоже были своего рода фейри — хотя оставались лишь фигурой речи, а не существами из собственного сверхъестественного мира. Как и фейри в истории из Деррикила, хайтеры служили метафорой общественных правил; но sí в каком-то смысле существовали на самом деле, а хайтеры были вымыслом от начала до конца.
Пожалуй, «вымысел» — слово слишком грубое. О гремлинах, заполонивших аэродромы и кабины самолетов во Вторую мировую, летчики рассказывали с невероятным азартом. Ни один парапсихолог не ползал за ними между топливными баками. Они существовали в мире небылиц – и все же примечательно, что после войны гремлины так и не прижились. Все живые подробности этих рассказов рождались из древнейшей причины — из той обреченности, что стоит за словом «фейри»: между этими юношами и смертью был лишь тонкий заслон из железа, а железо часто подводило — тут-то и вступали гремлины. Когда живешь безвылазно на краю совершенно определенного и весьма неприятного конца, нужно чем-то противостоять его вкрадчивому действию — вот вам и гремлины. Вали на них всё, что идёт наперекосяк, выжимай из их предполагаемых похождений юмор до последней капли, держись за этот миф изо всех сил. Они не дают тебе умереть и заставляют смеяться — в этом и спасение» (Дуглас Маршалл, 1943, цит. по: Edwards 1974: 209–24).
Перевела: #Саара
Renard Occultisme
